Книга Кюстина затрагивает столько больных мест в национальном самолюбии, что
восприятие ее многими людьми (как правило, полного текста "России в 1839 году" не
читавшими и судящими о ней по нескольким эффектным цитатам) до сих пор отличается
горячностью, какую вызывает обычно только самая злободневная публицистика: на Кюстина
обижаются, его бранят, клеймят за "русофобию" и проч. Меж тем Кюстин не был ни столь
прямолинеен, ни столь агрессивен. Формула, мимоходом выведенная московским почт-
директором А. Я. Булгаковым: "И черт его знает, какое его истинное заключение, то мы
первый народ в мире, то мы самый гнуснейший!" *** -- замечательно охватывает весь спектр
кюстиновских впечатлений от России. Тот, кто хочет взращивать за счет Кюстина собственный комплекс национальной неполноценности, волен читать его книгу как пасквиль и
доказывать автору прошлого столетия, что он неправ. Но, как представляется, разумнее
наконец прочесть эту книгу как исторический документ, как свидетельство умного и тонкого
(хотя порой вызывающе пристрастного) человека о чужой стране, увиденной в течение двух
летних месяцев 1839 года

Большую часть своих "наблюдений" автор вынес из приватных бесед с неким русским аристократом (дипломатом и литератором князем П. Б. Козловским) и вероятно с публицистом А. И. Тургеньевым.

Я и не говорил, что книгу читал. И не собираюсь.

вызывающе пристрастные

А Вы ВСЕ книги читаете?

А тиражами поспорит с Кюстином.

Не знаю, как на Вашем сарае, но вот в Вашем посте написано именно "вызывающе пристрастные" и Вы с этим БЫЛИ согласны. Если сейчас - нет, надо предупреждать о своей ветренности.

умного и тонкого
(хотя порой вызывающе пристрастного) человека

вызывающе пристрастные книги

я привёл цитату, а не собственное мнение

...А то как-то за Расею обидно...

Не верьте хвастливым речам
русских; они принимают богатство за элегантность, роскошь -- за светскость,
страх и благочиние -- за основания общества. По их понятиям, быть
цивилизованным -- значит быть покорным; они забывают, что дикари иной раз
отличаются кротостью нрава, а солдаты -- жестокостью; несмотря на все их
старания казаться прекрасно воспитанными, несмотря на получаемое ими
поверхностное образование и их раннюю и глубокую развращенность, несмотря на
их превосходную практическую сметку, русские еще не могут считаться людьми
цивилизованными. Это татары в военном строю -- и не более.
Их цивилизация -- одна видимость; на деле же они безнадежно отстали от
нас и, когда представится случай, жестоко отомстят нам
за наше превосходство.

Провидение неспроста копит столько бездействующих сил на востоке Европы.
Однажды спящий гигант проснется, и сила положит конец царству слова. Тщетно
станут тогда обезумевшие от ужаса поборники равенства звать на помощь свободе
древнюю аристократию; тот, кто берется за оружие слишком поздно, тот, чьи руки
от долгого бездействия ослабели, немощен. Общество погибнет оттого, что
доверилось словам бессмысленным либо противоречивым; тогда лживые отголоски
общественного мнения, газеты, желая во что бы то ни стало сохранить читателей,
начнут торопить развязку, хотя бы ради того, чтобы еще месяц иметь о чем
рассказывать. Они убьют общество, дабы питаться его трупом.

Государь здесь ни за что не несет ответственности
как политик, зато играет роль провидения, которое отвечает за все: таково
естественное следствие узурпации человеком прав Бога. Если монарх соглашается,
чтобы его считали кем-то большим, нежели простым смертным, он принимает на
себя все то зло, какое небо может ниспослать на землю во время его правления;
подобного рода политический фанатизм порождает такие щекотливые ситуации,
такую мрачную подозрительность, о каких не имеют представления ни в одной
другой стране. В довершение всего тайна, которой здешняя полиция почитает
нужным окружать несчастья, ни в коей мере не зависящие от воли человека,
бесполезна постольку, поскольку оставляет свободу воображению;
всякий рассказывает об одних и тех же событиях по-разному, в соответствии со
своими интересами, опасениями, в зависимости от своего тщеславия или нрава, от
того, какого мнения велит ему держаться должность при дворе и положение в
свете; происходит из этого то, что истина в Петербурге становится чем-то
умозрительным

Представьте себе народ, который весь сделался осторожен, будто
начинающий дипломат,-- и вы поймете, во что превращается в России
удовольствие от беседы. Если придворный дух нам в тягость даже и при дворе --
насколько же мертвяще действует он, проникнув в тайники нашей души!
Россия -- нация немых; какой-то чародей превратил шестьдесят миллионов
человек в механических кукол, и теперь для того, чтобы воскреснуть и снова
начать жить, они ожидают мановения волшебной палочки другого чародея. Страна
эта производит на меня впечатление дворца Спящей красавицы: все здесь блистает
позолотой и великолепием, здесь есть все... кроме свободы, то есть жизни.

Болезнь в России запущена, а лекарства, что применялись до сей поры,
воздействовали лишь на поверхность кожи, они не лечили рану, но скрывали ее от
глаз. Настоящая цивилизация распространяется из центра на окраины, тогда как
цивилизация русская распространилась с окраин в центр: она не что иное, как
подкрашенное варварство.
Из того, что дикарь наделен тщеславием светского человека, нимало не
следует, что он обладает и соответствующей культурой. Я говорил уже, и повторю
еще раз, и, быть может, не последний:
русские гораздо более озабочены тем, чтобы заставить нас поверить в свою
цивилизованность, нежели тем, чтобы стать цивилизованными на самом деле. До
тех пор, покуда эта болезнь, тщеславная приверженность ко всему показному,
будет разъедать их сердце и извращать ум, у них будет несколько вельмож,
способных разыгрывать элегантность и у себя на родине, и за границей, но по
сути своей они останутся варварами; к несчастью, у этих дикарей есть огнестрельное
оружие.

"Батюшка желает нашего освобождения, -- возглашают
посланцы, вернувшись из столицы на волжские берега. -- Он печется лишь о
нашем счастье, он сам говорил, а значит, господа и все их приставы -- наши враги,
они противятся добрым намерениям Батюшки! так отомстим же за себя, отомстим
за императора!" И вот уже крестьяне набрасываются на своих господ, почитая,
будто творят богоугодное дело, и враз истребляют всех дворян и управляющих с
семьями в целом уезде. Одного насаживают на вертел и жарят живьем, другого
варят в котле, вспарывают животы уполномоченным, убивают любыми способами
представителей власти, не щадят ни одного встречного, предают города огню и
мечу, в общем, превращают уезд в пустыню -- и не во имя свободы, они не ведают,
что это такое, но во имя собственного избавления и с криком "Да здравствует
император!": смысл этих слов для них ясен и совершенно определен.

Из подобного общественного устройства проистекает столь мощная лихорадка
зависти, столь неодолимый зуд честолюбия, что русский народ должен утратить
способность ко всему, кроме завоевания мира. Я все время возвращаюсь к этому
намерению, ибо тот избыток жертв, на какие обрекает здесь "общество человека, не
может объясняться ничем иным, кроме подобной цели. Беспорядочное честолюбие
иссушает человеческое сердце, но оно в равной мере может истощить и ум, отбить
у нации способность к суждению настолько, чтобы она пожертвовала свободой
ради своей победы. Не знай я этой задней мысли, пусть не высказываемой вслух,--
мысли, которой, быть может, не отдавая себе в том отчета, повинуется множество
людей, я бы почел историю России за необъяснимую загадку.
Тут возникает главный вопрос: что такое эта мысль о завоевании,
составляющая тайную жизнь России, -- приманка ли, способная более или менее
долго соблазнять грубый народ, или же в один прекрасный день ей суждено
воплотиться в действительность?
Сомнение это не покидает меня ни на минуту, и несмотря на все свои усилия,
ответа я не нашел. Все, что я могу сказать, -- это то, что с тех пор как я в России,
будущее Европы видится мне в черном цвете. Однако же совесть велит мне не
скрывать и того, что люди весьма мудрые и весьма опытные придерживаются
иного мнения.

"Русские лишены научного гения,-- добавляют эти мыслители,-- в
них никогда не проявлялась способность к творчеству; ум их от природы ленив и
поверхностен, и если они и усердствуют в чем, то скорее из страха, чем из
увлечения; страх придает им готовность пойти на все, набросать начерно что
угодно, но он же и мешает им продвинуться далеко по какой бы то ни было стезе;
гений, подобно геройству, по природе отважен, он живет свободой, тогда как
царство и сфера действия у страха и рабства ограниченны -- как и у
посредственности, орудием которой они выступают. Русские - хорошие солдаты, но скверные моряки; они, как правило, более покорны, чем
изобретательны, более склонны к религии, чем к философии, в них больше
послушания, нежели воли, и мысли их недостает энергии, как душе их-- свободы*.
Самое для них трудное и наименее естественное -- это чем-то всерьез занять свой
разум и на чем-то сосредоточить свое воображение, так, чтобы найти ему полезное
применение; вечные дети, они смогут на какой-то миг одолеть всех с помощью
меча, но никогда с помощью мысли;
а народ, которому нечего передать другим народам, тем, кого он хочет покорить,
недолго будет оставаться сильнейшим.

Русские
обыкновенно проявляют свою сообразительность не столько в старании
усовершенствовать дурные орудия труда, сколько в разных способах использовать
те, что у них есть. В них мало развита изобретательность, и чаще всего им не
хватает механизмов, приспособленных для достижения нужной цели. Народ этот
при всем его изяществе и талантах начисто лишен творческого гения: русские и в этом -- северные римляне. И те, и другие вынесли свои науки и
искусства из-за границы. Они умны, но ум их подражательный, а значит, более
иронический, чем плодовитый: такой ум все копирует, но ничего не в силах
создать сам.
Насмешка -- главная черта характера тиранов и рабов. У всякой угнетенной
нации ум склоняется к поношению, сатире, карикатуре; за свое бездействие и
унижение она мстит сарказмами. Остается вычислить и сформулировать, в каком
отношении находятся нации с теми конституциями, какие они себе избирают сами
или какие им навязывают сверху.

Замени во всех цитированных текстах слова ...